Мама в сети - форум для креативных мам

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Мама в сети - форум для креативных мам » Литература по развитию » ЕЛЕНА МАКАРОВА. "В начале было детство." Книга, 72 главы.


ЕЛЕНА МАКАРОВА. "В начале было детство." Книга, 72 главы.

Сообщений 21 страница 40 из 50

21

Даже нет сомнения - однозначно в этой женщине что-то есть...что-то очень очень любящее детей...
Всем советую прочитать! :cool:

+1

22

21.  Тетя Мотя!

Сегодня за меня работает тетя Мотя. Кто это такая? Это всего-навсего наперсток с глазами, носом и ртом, обвязанный тряп­кой-косынкой и надетый на мой средний палец. Указательный и безымянный — тети Мотины руки. Тетя Мотя старенькая, она плохо слышит. Ей недослышать, что дети бубнят под нос. А хочется ей, ох, как хочется на старости лет хоть разочек побывать в стране Фанта­зии! Прогуляться по фантастическим горам и лесам, повстречаться с тем, чего на нашей земле без фантазии не увидишь. У кого ей по­нравится, у того загостит.

Тетя Мотя пришла ко всем детям, но сейчас ее особенно заботит шестилетний Коля. Мальчик из «парфюмерной» семьи, родители — работники торговли, Коля — ясельно-детсадовский. То, что недо­дает ему детсад, дома не компенсируется. Ему не разрешают ни лепить, ни рисовать, чтобы не пачкать мебель, его главный воспита­тель — телевизор. При таком «воспитании» мальчик растет трутнем, на уроках жует ароматную жвачку и не желает марать руки. Ничего не делая, он, разумеется, много разглагольствует. Но с тетей Мотей не поговоришь — тугоуха. Вот этой тугоухой старухе взбрело под старость посетить страну Фантазию. Она подсела к Коле, смотрит на него, сложив руки в мольбе.

— Коля, как я мечтаю попасть в твою Фантазию! Ты, Коля, оказывается, большой мастер. Говорят, правда, кто-то заколдовал твои руки и будто они ничего не желают делать. Но это, может, учительница так думает, а я, тетя Мотя, в тебя верю. Возьми-ка ты, Коленька, пластилин (тетя Мотя вкладывает в Колины руки пласти­лин) и отщипни зернышко (Коля отщипывает). Теперь посыпь-ка сюда (тетя Мотя указывает на картон), и вырастет из этого зернышка дерево Всех Волшебств...

Завороженный тети Мотиной речью Коля вытягивает ветви из брикета. Теперь надо оставить Колю наедине с творением и наблю­дать со стороны.

Вместе с тетей Мотей мы ходим по классу (разумеется, тетя Мотя от меня ни на шаг не отступает — три моих пальца сейчас пытаются «перелепить» Колю, преодолеть его лень). Впрочем, это уже не класс, а фантастические дебри, где есть даже «пещера ка­нареек» (ком пластилина с торчащим из него отростком — хвостом канарейки).

— Столько их набилось в пещеру, что одной не хватило места, вот она и выставила хвост наружу. По хвосту узнают, что канарейки внутри, и освободят их из пещеры, — объясняют ребята.

Тетя Мотя будто не слышит, только охает да ахает — восторгает­ся! И при этом поглядывает на Колю. А он (чему тете Моте легко, а мне трудно поверить) все лепит и лепит. Браво, тетя Мотя!

0

23

22.  Ключ в кармане

Ребенок — в ступоре. Его привели в психологическую консульта­цию на обследование. Тесты требовали рисунков, но мальчик на­отрез отказался рисовать. Пока психолог беседует с родителями, ребенок сидит в стороне. Бледный, растерянный мальчик. Сажусь с ним рядом, спрашиваю:

— Любишь в машине кататься?

Кивает. Достаю из кармана ключ от своей квартиры, даю ему.

— Зачем?

— Это ключ от машины. Хочешь, пока твои родители разговари­вают, мы с тобой прокатимся?

—  Хочу.

Не ожидала, что согласится. Но раз согласился — мы победим.

— Отпирай машину, — командую.

— А где она? — беспомощно озирается мальчик.

— Да где, в бумаге, — острием карандаша ставлю на листе точ­ку. — На грузовике или на «Жигулях» двинем?

— На «Жигулях».

— Так где же они? — теперь я спрашиваю у мальчика и даю ему карандаш в руку. — Машина — это ящик на колесах. Подавай прямо к подъезду. У тебя какой подъезд?

— Второй.

— И у меня второй.

Тонкая, нерешительная линия выползает из-под руки. Для семи­летнего мальчика слабовато, но вот уже тверже — круги колес.

— Дверцу с замком, вот здесь, а то куда мы ключ-то вставим, да и выйти нам нужно будет, вдруг укачает. Тебя укачивает?

—  Нет.

— А меня укачивает. Дверца мне необходима. Машина готова. Отпираем ее моим ключом — чик-чик, садимся и едем. Куда?

— Рыбу ловить, — говорит мальчик. Значит, он любитель рыбной ловли.

—  Нарисуй-ка, какую мы с тобой рыбу выловили.

— Мы еще не выловили, мы же пока едем.

Рисуем дорогу. Линия уже уверенная: мальчик совладал с собой. А каково бы и взрослому оказаться в огромном зале, где тебе пред­лагают описать картинку, запомнить столько-то слов и нарисовать рисунки на такие-то темы! Разумеется, у родителей были причины, заставившие обратиться за помощью к психологам, но мальчику-то от этого не легче.

Ключ от моей квартиры открыл машину, заставил ее ехать по дороге, и, если бы мальчика не позвали, мы бы с ним на славу поры­бачили. Ясно одно: ребенку можно помочь. А все, что с ним происхо­дит (считается, что он отстает в развитии), происходит по единст­венной причине — к нему не подобрали ключа. Мне повезло: ключ лежал у меня в кармане.

увеличить

0

24

23 Рюкзак с дорогами

Пятилетний Витя бегает кроссы вместе со своими спортивными родителями, получает призы на соревнованиях. Лепит все массив­ное — если верблюда, то непременно из всей коробки пластилина. У него сильные руки. За двадцать минут ему удается смешать все цвета в один. Но вот смесь готова, в коробке остался нетронутым лишь желтый брикет.

— Это на горбы, — говорит мне шепотом.

Значит, облик одноцветного верблюда с нашлепками горбов про­думан наперед.

Я познакомилась с Витей год назад, в гостях. Этот белобрысый голубоглазый Аника-воин отлупил мою дочь и заодно целую гвардию детей. Урезонить его было невозможно. Я двинулась на поиски ро­дителей драчуна.

На зов откликнулась молодая женщина, кормящая ребенка в углу кухни. На столе — объедки с праздничного стола, гора тарелок, са­латниц и пепельниц с окурками, в соседней комнате — визги и плач, а мадонна кормит себе пухлого младенца — щеки из-за спины видать, ручки-ножки в перевязочках... Меня сразила безмятежность моло­дой матери.

Мы часто вспоминаем обстоятельства нашей первой встречи. Ин­на, оказывается, специально пришла в этот дом, чтобы позна­комиться со мной, автором «Освободите слона» (М.: Знание, 1985). Прочитав книгу, она решила отдать мне в обучение стар­шего сына. Мне ничего не оставалось, как согласиться.

Не без содрогания ждала я встречи.

Приехали они втроем. Видимо, младенца не на кого было оста­вить. За спиной у Вити — рюкзачок. Невозможно узнать в этом ти­хоне недавнего забияку.

— Что же у тебя в рюкзачке?

— Дороги, — шепотом ответил он, развязал рюкзак и достал из него мешок с цветными пластиковыми лентами.

Действительно — настоящие дороги.

Сдвинув стол к окну, мы принялись прокладывать пути в наш будущий город. Дети ползали по полу, катали по дорогам наспех вылепленные машины, а Витя уже соорудил светофор и шлагбаум. Город строился, а я все смотрела на этого мальчика и его мудрую маму, сообразившую снабдить сына мешком дорог. Благодаря до­рогам Витя уверенно вступил в общество созидателей.

— Почему он так буйствовал тогда? — спросила я у Инны.

— Потому что он попал во взрывную обстановку.

Витя — необычайно восприимчивый мальчик, остро реагирую­щий на «внешний фон». Иногда он «вдруг» начинает драться — и не унять, иногда «ни с того ни с сего» отказывается от пищи — и не принудить к еде, впадает в долгую задумчивость — и ничем не отвлечь.

Как-то группа, где занимался Витя, «перекочевала» из студии в квартиру Тони (о Тоне еще будет рассказ). Тонина мама в силу семейных обстоятельств не мог­ла возить дочь на уроки, а для де­вочки   они   были   единственной отдушиной.

Пока мы занимались, Тонина мама сидела на кухне и поверяла телефонной трубке очередные коллизии собственной жизни.

Иногда, как бы опомнив­шись, — полон дом детей! — она заглядывала к нам в комнату. Взглянет — и уйдет.

Мы печатали монотипии. Тоня просила маму побыть с нами: «Сделай хоть одну картину, это просто!»

Тонина мама отказывалась. Тоня настаивала. Настояла.

Витя во все глаза смотрел на эту женщину, строгую, с волевым подбородком, в вязаном сером платье. Казалось, он физически ощу­щал исходящую от нее тревогу.

— У меня ничего не выйдет, — заявила она, присаживаясь ря­дом с Витей. — Или выйдет полный мрак.

Затаив дыхание, следил Витя за тем, как Тонина мама макает кисть в банку с гуашью. Его глаза темнели, когда кисть окуналась в черную краску, и из его груди вырывался вздох облегчения, когда в ход шли светлые цвета. Так он сопереживал, так ему не хотелось, чтобы вышло «что-нибудь мрачное». Получившийся оттиск был и верно темный, с красными вкраплениями. Куда девались желтое, оранжевое?

— Ну вот, я же сказала, мрак. — С этими словами Тонина мама вышла из комнаты.

Оставшееся время Витя ничего не делал. Тихо сидел за столом, возил руками по коленкам и, наверное, думал о взрослой жизни, пол­ной неизъяснимой печали. Атмосфера безысходности, тоски привела в смятение пятилетнего мальчика.

После занятий мы идем к метро. Митя, младший (ему уже три го­да), просится на ручки. Инна берет его — тяжеленного.

— Может, вернемся в студию? — спрашиваю Инну.

— Но тогда Тоню не будут водить на занятия. И ей будет без нас очень плохо...

В рюкзаке, который собрала Инна сыновьям в путь, — много до­рог. Есть из чего выбрать. Выбор — задача самих детей. Он должен быть свободным.

увеличить

0

25

24. Лепешка на колесах

Считается, что наилучший материал для детской лепки — глина. Цветной пластилин якобы «дробит» форму.

Но приглядимся, к чему тянутся сами дети. Явно к целостности образа, а не формы. Цвет и форма пока для них нерасторжимы. То, что невозможно выразить в пластике, дополняется цветом. Дети еще не умеют работать с глубинами. Они не понимают, что глаза —в глазницах, а под кожей — череп. Поэтому вместо глаз ставят пластилиновые точки по обе стороны носа.

Цвет — обозначающий элемент, форма — значащий. Работы из глины, нераскрашенные, как правило, не удовлетворяют. Нетерпели­вые дети уже в процессе лепки влепляют в глину цветные детали — бисер, пуговицы, фольгу, пластилин. Это потребность расцветить форму, ведь они видят мир цветным. Они хотят, чтобы все было, как настоящее, а сплошь серого человека или сплошь серой ло­шади не бывает.

Но посетите любую выставку скульптур учеников художествен­ных студий — и увидите вместо ярких, коллажных, полных неве­роятной выдумки композиций мертвую раскрашенную глину. Что нужно сделать с детьми, чтобы они выучились так бездарно лепить?! А вот что: их нужно учить по-взрослому — пропорциям, отноше­ниям, поверхностной лепке фактуры. А так называемые поделки из природного материала — покрытые лаком чурки с шишками и желу­дями! Откуда все это взялось? Псевдомонументализм, псевдопласти­ка. Значит, можно сознательно растить из живого мертвое?

Несвоевременное обучение мастерству — серьезная преграда творчеству. Осваивая приемы, ребенок теряет цельность восприятия.
Предположим, он научился лепить безликое четвероногое животное, но по дороге утратил главное — непосредственность собственного видения. При этом он не освоил и формы. Как ребенку понять, что внутри всякого четвероногого — остов, что малейшее движение все меняет, что если человек поднял руку, то и плечо пошло вверх и кор­пус сдвинулся в противоположную сторону? Ни к чему ребенку все эти премудрости — он хотел слепить веселого человека, как он увидел друга и машет ему: привет! У человека — рот до ушей. Разу­меется, ребенок не знает, что при улыбке набухают щеки и обост­ряется подбородок. Улыбка «решается» просто: красная дуга конца­ми вверх — «рот до ушей». Идет работа на выразительность обра­за, а не на собственно пластику.

То же и с фактурой. Дети обращаются с ней чрезвычайно свобод­но. Принес ребенок на урок игрушечную лошадку. Приделал к ней пластилиновые сани, посадил в сани человечков и катает по столу. Вот его свобода. Он не лепил скульптуру, а была у него в кармане лошадка, и осенило его: что если покатать на ней? За окном зима — на чем зимой, как не на санях! Была у него никчемная игрушка, а оказалась очень даже кчемной — снега только на столе нет. Из чего снег сделать? Белый пластилин недостаточно бел, бумага для снега не подходит, ваты бы.

Благо в классе есть все. И вот уже стол в снегу, и все хотят лошадку такую же точно, игрушечную. Здесь же мы и научимся ле­пить лошадей, постараемся сделать точь-в-точь такую же. Одна де­вочка сделала сани из спичек. Всем понравилось. Мальчик с настоя­щей игрушечной лошадкой позавидовал спичечным саням, спросил спичек и сделал такие же.

Мы учимся. Мы беспрестанно учимся, только не тому, что напи­сано в пособиях по лепке, а своему, детскому, тому, чего не бу­дет, когда мы вырастем. А вот и мальчики, играющие в снежки! Один откинул руку назад, другой вытянул вперед. Видно, что они что-то кидают, хотя руки прямые, не согнуты в локтях, как этого требует реалистическая пластика. Дети принимают условность, но стремятся к реализму. Они — на пути к нему. Искусственно форсировать про­цесс недопустимо. Иначе он потеряет свою органичность и станет выглядеть так: ухаб — яма, ухаб — яма. Кто ходил по болоту за клюквой, тому знакомо это ощущение: ноги ватные, спина ноет, но ты проваливаешься и выбираешься из топи. Покажите мне хоть од­ного человека, которому доставляет удовольствие поздней, сырой осенью просто так гулять по болотам!

В такую же пытку превращаются для детей занятия искусством, когда взрослые ставят целью научить ребенка неизвестно чему. Вот типичное «академическое» правило: на листе нельзя оставить ни клочка белого, нужен фон. И дети, по своей природе тяготея к бело­му, нехотя замазывают лист краской, ждут, пока фон подсохнет, и на этой испорченной фоном бумаге пишут картины. Да, белый цвет раз­бивает живописное пространство. Но ребенок, если не приставать к нему с фоном, никогда сам не станет полностью уничтожать белый цвет. Такая живопись не детская. В детской живописи белое — глав­ное, оно расцвечено и оттенено чистыми красками, это яркая, праздничная живопись, а не блеклые работы с фоном, где все колористически выверено: теплые тона — холодные тона.

Я пишу, а рядом со мной дочь рисует пейзаж с дорогой. Все цветное, посреди дороги белое пятно с глазами, носом и ртом. Что это? Лицо дороги. Пятно яркое, оно бьет, но это же выразитель­но — лицо дороги одушевило пейзаж. И это не дилетантская выра­зительность, а специфически детская.

По рельсам едут вагоны. Ящики на колесах. Среди них — целый состав, выполненный в рельефе. Лепешки с окнами, каждая — на че­тырех колесах. Девочка Соня знает, что вагоны упираются в две рельсы четырьмя колесами, а у нее — стоят на одной рельсе. Ну и что? Она видит состав, движущийся по рельсам, в одной плоскости. Как видит, так и лепит. Какое право я имею покушаться на ее виденье тем, что слеплю три недостающие плоскости, дно и прибавлю еще два колеса? Я испорчу ее работу. Потому как то, что она делала, выражает ее сегодняшнее пространственное восприятие. Позже оно будет меняться и обретать форму.

Витя А., тот самый, что принес рюкзак с дорогами, на перепутье между плоскостью и объемом. Это мы и видим: милиционер (круглая скульптура) подошел к машине (машина — в рельефе, и шофер в машине — в рельефе). Мальчик уже умеет лепить и круглую скульп­туру, и рельеф. Он свободен в выборе, как хочет, так и компонует. Вот и скомпоновал — разные по форме элементы в органичное це­лое. Такой прием использовали и великие скульпторы (это один из главных художественных приемов Джакомо Манцу). Ребенок при­шел к нему самостоятельно. Он же, Витя, сконструировал из пласт­массовых шестеренок мозаики мотоцикл с коляской и посадил в него пластилиновых людей.

Инночка все, что ни слепит, заворачивает в фантики.

— Так же ничего не видно, — говорю ей.

— Зато тепло, — отвечает Инночка.

Она хочет поскорее стать мамой и чтобы у нее было шестеро де­тей. Она всех на ночь будет укрывать одеялками и, как ее мама, под­тыкать одеялки под пятки.

Закутывание малышей, утят, котят, которых она в изобилии ле­пит, не замуровывание, а «чтобы было тепло». Не зная мотива, мож­но было бы трактовать Иннины работы как стремление к замкну­тости. Видя результат и не понимая процесса, мы часто ошибаем­ся.

Осуществленное стремление Инночки всех обогреть и утеплить важнее самих скульптур, как бы прекрасны они ни были.

Для непосвященных ее работы — конфеты в обертках, а для нас с ней — символ тепла и материнской заботы.

Это важно понять. Тогда вместо пособий по лепке серьезных авторов, рассказывающих, как научить ребенка катать морковку, мы обратимся к книгам о сущности детского мировосприятия, а значит, и творчества. Спрос рождает предложение. И такие книги наконец будут написаны.

Если бы новорожденный ребенок умел говорить, он бы рассказал нам нечто такое, что опрокинуло бы наше нынешнее представление о человеке. Но младенец не умеет говорить. Он подает нам знаки, и мы можем попытаться с помощью этих знаков проникнуть в тайны природы.

Работы детей — это тоже своего рода знаки, и они еще неоттор­жимы от субъекта. Продукты творчества не отстранены от личности ребенка-творца. Пока мы не изменим подхода к самой сущности детского творчества, мы ничего не поймем в нем. А значит, и в детях.

увеличить

0

26

25. Преобразить,  а не отразить

Закон преображения — первый закон. Всё может стать всем. Всё годится для всего. Всем можно заменить всё.

Мы задумали устроить пир. Соорудили стол из ящика, покрыли скатертью из фантиков, вылепили посуду и еду. И тут у нас кончился пластилин. Ну и что? Есть проволока, бумага и фломастеры. И мы, за один урок, научились мастерить стулья из проволоки с сиденьями из бумаги. Нарисованных и вырезанных гостей усадили на стулья, и у нас вышла уникальная композиция: пестрый стол с цветными пластилиновыми тарелками и яствами (японский торт, китайское пирожное — все заморское: надо же как-то оправдать явное не­совершенство кондитерских изделий), стулья из медной проволоки и бумажные рисованные сладкоежки.

Чему мы научились? Гнуть из проволоки. Чтобы сделать стул из проволоки, оказывается, надо рассчитать ее длину, иначе может не хватить на ножки. А как не хватит — начинай сначала. Иные по нескольку раз переделывают, но никто не капризничает. «Сладкий» стол манит пировать. Пир, — значит, гости. А гости что, стоять должны?

У нас свои ценности. Вот, например, коробка из-под конфет ассорти — большая ценность. В ней есть коричневая прозрачная прокладка с углублениями для конфет. Если вырезать каждую такую «пасочку» в виде клубники или прямоугольника, то считай, что у ре­бенка в руках балкон, верх от коляски, таз для посуды, блюдо, тачка без колес, черепицы крыши и еще много чего. Если даже ничего не вырезать, а взять и соединить проволокой четыре такие вкладки, получится современный многоэтажный дом с фантиками вместо за­навесок. Как настоящий. Во дворе дома — карусели. Материал все тот же — проволока и «пасочки», клумбы с цветами и т. д. и т. п. Пластилиновые жители домов везут коляску из того же материала на настоящих колесах — костяшках старых счетов. Оживает двор: кто качается на качелях, кто забивает «козла» у подъезда...

Это не случайная поделка, а композиция, обнаруживающая наблюдательность и изобретательность детей. На выставках же нам показывают бездушные макеты из спичек или пластилиновых бре­вен, покрытых сверху лаком.

Сколько труда положили дети на такую мертвечину! Ее могли создать и роботы. В экспонатах детских выставок часто нет ничего детского, поскольку в них отсутствует главное — творческое, преобразующее начало.

В   каком-то   очередном   пособии   по   лепке   я   наткнулась   на главу: «Домашняя утварь, предметы быта». В ней описывалось, как делать из глины посуду, декоративные блюда и прочие утили­тарные ценности. Давалась методика: скатать шарик, расплющить, обработать край, нанести узор и т. д. и т. п. Отставив книгу, я пы­талась представить себе автора пособия и тех, к кому обращен его труд. Не смогла.

Мы тоже лепим «домашнюю утварь» и декоративные блюда.

С Нового года остались свечи. Цветные, для праздничного пирога. Дети мечтали их зажечь. Я раздала каждому по свече (это оказалось непросто — одним хотелось зеленого цвета, другим — голубого, третьим — желтого, и не было под боком психолога, изучающего цветовые предпочтения). У кого получится самый кра­сивый подсвечник, тому первому и зажигать свечу. За 40 минут, от­веденных на занятие, дети успели вылепить по подсвечнику и распи­сать его гуашью.

Можно было бы разделить эту работу на три урока: на первом — вылепить, на втором — расписать, а уж на третьем — устроить чай при свечах в собственноручно сделанных подсвечниках. Но мне, как и детям, хочется сразу — придумать, сделать и зажечь свечи. Влияет ли спешка на качество? И да и нет. Нерасторопных детей заманчивая цель быстро собирает, вынуждает сосредоточиться. Склонных же к тщательной работе спешка сбивает с толку. Им приходится идти на оптимальный вариант, тогда как они привыкли к аккуратности и обстоятельности. Значит, несобранные дети вы­нуждены будут собраться (что само по себе очень важно), а акку­ратные успеют «сбить форму», но зато не утонут в «перечислитель­ных» подробностях орнамента.

Основная цель сегодня — освобождение нас, взрослых, от догм. Существующие методические разработки избавляют педа­гогов от импровизаций, а детей — от потребности творить.

«Чтобы научить ребенка рисовать (лепить), нужно спросить его: «Умеешь ли ты рисовать (лепить)?» «Нет», — скажет он. Ты должен ответить: «Каждый человек (тем более ребенок) умеет рисовать и лепить. Над этим он задумается: как же так, он умеет и не знал, что умеет! Он так удивится этому, что начнет все де­лать сам и увидит, что выходит», — рассуждает моя дочь. Маня понимает, что и книги и педагоги должны в первую очередь вну­шить ребенку веру в свои силы. Интересно, откуда она знает, что на вопрос «Умеешь ли ты рисовать?» ребенок ответит «нет»? Откуда? Да из школьной практики, где ее одноклассники боят­ся провести линию «не так».

А методисты нам знай пишут про цилиндры с отверстиями в 2 см в диаметре.

Цилиндрические подсвечники, пятнистые и полосатые, сверка­ют в темноте. Блестит невысохшая краска, по стенам пляшут язычки пламени...

А можно было бы сказать иначе: «Возьмём кусок глины, скатаем цилиндр с отверстием 2 см в диаметре...»

увеличить

0

27

26. В бусах при свечах

Как-то на урок пришла милая женщина — педагог по скульпту­ре. Кто-то посоветовал ей ко мне обратиться. Она вела кружок в доме пионеров, и что-то у нее там не складывалось.

В тот день было подряд шесть занятий, без перерыва. Чтобы поговорить со мной, ей пришлось выдержать все шесть уроков. Она их именно выдержала, молча сидя на стуле у стены.

— Ну, я так никогда не смогу, — сказала она печально, когда последняя группа покинула класс.

— Почему?

—  Нет, я не смогу.

—  Но в детстве вы ведь что-то лепили, не помните?

— Я в   детстве не лепила.

Я испугалась, что допустила бестактность. Может, у нее была какая-то болезнь, запрещающая лепить?

— Я в детстве и не помню, что делала. Вроде рисовала...

— А зачем тогда вы стали педагогом?

— Да просто так вышло, случайно.

Выяснилось, что она занимается с детьми только керамикой, исчерпала все темы и пришла ко мне прицельно за темами. «Всё, что вы здесь делаете, — сказала она, — не керамические темы». Я предложила ей порисовать, поконструировать с детьми, чтобы по­знакомиться с их возможностями, поближе узнать их характеры, но она возразила: ее работа — керамика. На том и расстались.

Вскоре она мне позвонила с просьбой: не надиктую ли я ей тем для керамики? Не обязательно с ходу, можно записать, что при­дет на ум, а потом она мне снова позвонит.

И вот я села перед листом бумаги и стала думать: базар — это тема для керамики или нет? Цирк? Танцы? В голову лезла всякая банальщина, ничего оригинального. Вазы, блюда, бусы, брошки, гербы... А не лучше ли посоветовать ей сходить в художественный салон? Но оказалось, что до этой мысли она и сама додумалась: обошла многие салоны, больше всего ее привлекла дымковская игрушка, но она работает с глазурью, а дымковская игрушка — это роспись по обожженной глине. Тупиковая ситуация. Дети разбегаются, ничего не лепят, болтают весь урок — это потому, что они исчерпали все темы и ничего больше не могут придумать.

— А если устроить чаепитие при свечах собственного изготовле­ния, устроить вечер, читать стихи, рассказывать всякие истории...

— Не разрешат — испугаются пожара.

— Тогда я не знаю, позвоните завтра, я еще подумаю.

Она позвонила через месяц. Сказала, что все-таки рискнула на такой вечер, при свечах. Успех был феноменальный. Но теперь ребята только и просят — жечь свечи и в темноте рассказывать страшные сказки.

— Ну и жгите. На одних подсвечниках можно год сидеть. Это же обилие форм, вариаций! Пусть всё, что вы хотите им дать, вхо­дит в «тему подсвечников». Устройте карнавал бус — бусы делать долго: минимум месяц работы. И никуда они от вас не денутся — вы их бусами повяжете.

С тех пор она не звонит. Наверное, они сидят в бусах при свечах и рассказывают сказки. Или она сдалась и сменила работу. То и другое возможно.

И это не худший вариант: человек не постеснялся признаться в своей профнепригодности, захотел как-то справиться с делом. Она даже решилась на вечер при зажженных свечах, чтобы привлечь детей. А сколько профнепригодных педагогов заполоняют наши школы, учат детей рисовать! И уж эти не пойдут просить со­вета ни у кого. Есть утвержденная программа, и главное — с нее не сбиться.

Что же я извлекла из общения с этой учительницей? Оказы­вается, я ничего не могу придумать просто так. Без детей.

Каждый  ребенок  —  отдельная  тема  в  общем  многоголосье.

Чтобы не случилось какофонии, мы вокруг чего-то объеди­няемся. Неважно, что это за предмет — дом, цирк, Человек-Туча, мальчик с пальчик или гора Олимп. Важна атмосфера, в которую мы погружаемся с помощью данного предмета. Им может быть ключ от заводной игрушки (тогда всё, что мы лепим, станет за­водным и будет заводиться этим ключом), пуговица, тряпка... Мы — преобразователи. Все, что входит в наше поле зрения, работает на целое, где целое не столько предмет, сколько сам процесс. Процесс, именуемый творчеством.

По Далю, «творить» — давать бытие, сотворять, созидать, про­изводить, рождать. Это — деятельное свойство. Им щедро на­делено человечество. Сознательное торможение этого процесса ведет не только к понижению уровня интеллектуальных способ­ностей. Подавление творческого начала вызывает в детях агрес­сию. Творческая деятельность высвобождает созидательную энер­гию, нетворческая — разрушительную. Казалось бы, ясно. Неясно только одно: как нам-то самим, после стольких лет подавления нашей собственной творческой активности, стать свободными?

0

28

27. Рогорог

По железной дороге едет состав. Усатый кот ведет паровоз, в открытых вагонах — сосиски, колбаса и бутылки с молоком. В городе — кошачьи дома с теплыми подстилками у порога, с магази­ном «кошачьи радости». Это кошачий город.

В центре — голубой пластилиновый блин, на нем — птицы. Что это значит? Оказывается, блин — небо, и птицы высоко в нем, чтобы кошки не достали.

Или — рисунок: голова с глазами, носом и ртом, в овале, вокруг овала — то ли листья, то ли цветы. Оказывается, это неваляшка смотрит на себя в лужу.

И кошачий дом, и неваляшка отражают логику специфически детского мышления. Выражение смысла — первое условие. «Под­стилку» от «неба» отделяет один сантиметр. Но дети уверены, что таким образом они охраняют птиц от посягательства кошек. Задача решена формально. Реалистическая картина не допустила бы на­хождение города и неба на одной плоскости.

На скандинавскую легенду о сотворении мира (соединение огня и темного тумана произвело на свет первого человека-вели­кана) шестилетний мальчик ответил такой живописной компози­цией: половина листа — красная (огонь), половина — черная (ту­ман, бездна), посередине — великан, одна его половина — соот­ветственно красная, вторая — черная. Лаконизм, оптимальное решение. Полное соответствие сути легенды.

Сосуществование избыточности и лаконизма в детском творче­стве поражает нас, взрослых. Один и тот же ребенок способен создать композицию, соединяющую в себе множество сюжетов, и решить предельно обобщенно предложенный ему сюжет (о сотворе­нии мира). Чем это объяснить? Разными задачами. Когда ребенок «просто» рисует или лепит, то жизнь взахлеб диктует насыщенные композиции. Если мыши, то семейства мышей, город, страна, где мыши живут, как люди: едят, читают книги, возят детей-мышат в колясках и т. д.

В «непосредственном» творчестве дети стремятся передать «весь мир», «всю природу», «все деревья». На вопросы отвечают, как правило, лаконично. Вот стихотворение семилетней девочки Люси:

Носорог
Я спросил у носорога

Очень вежливо, но строго:

—   Ты, любезный носорог,

—   Нос имеешь или рог?

Улыбнулся носорог

И немножко мне помог:

—   Если я имел бы нос,

—   Я бы звался НОСОНОС.

—   Ну а если только рог,

—   Я бы звался РОГОРОГ.

—   Ну а коль я НОСОРОГ

— Дальше думай сам, дружок!

Ответ Люси на вопрос «Что у носорога — нос или рог?» очень изобретательный. Анализ каждой части слова приводит к «игровому» синтезу: автору ясно, что у носорога есть и «нос», и «рог», но читатель должен об этом догадаться сам.

Та же самая Люся испещряет рисунок множеством мелких графических сюжетов до тех пор, пока на листе живого места не останется.

Лаконизм и избыточность сосуществуют как разные типы вы­сказываний. Как готика и барокко. Разные стили прекрасно допол­няют друг друга.

0

29

28. Притча о лягушке

У Оли В. абсолютное чувство линии, практически не свойст­венное детям. У нее «поставлена рука», хотя никто ей руку не ставил.

Я спросила у Олиной мамы, показывал ли Оле кто-нибудь из взрослых, как нарисовать фигуру в профиль, как нарисовать кисть руки в различных поворотах, уходящую фигуру, фигуру со спины, где в соответствии с законом перспективы выступающая нога чуть короче другой и рука дана в верном перспективном сокращении. Нет, никто ей этого не показывал. Значит, дело в уникальной на­блюдательности. Но мало наблюдать. Надо суметь изобразить уви­денное.

«Дети все хорошо рисуют», — говорит Олина мама. Она не по­нимает, чем я так уж восторгаюсь. Да, дети все хорошо рисуют. Но Оля рисует не как ребенок, а как зрелый мастер.

Болезненная девочка, руки как в рыбьей чешуе, коротко остри­женная голова в струпьях от диатеза. Она немногословна, но во взгляде ее небольших карих глаз отражено всё.

Оля не комментирует свои работы. То, что выходит из-под ка­рандаша, не вмещается в слово. Ее язык не речь, а линия. Поэтика ее рисунка — жест. При помощи жеста она создает характеры. Рука отставлена, ладонь стоит перпендикулярно, каж­дый палец вырисован, но ладонь смотрится цельно, как на япон­ских гравюрах, которых она никогда не видела. Это означает: не надо, не прикасайся, не тронь. Отстранение. Лицо в заштри­хованной темной вуали — злодейка. Склоненная в профиль голова, от глаз вертикальные капли (слеза к слезе) — горе. Фронтальная фигура, лицо анфас, руки согнуты в локтях, ладонями наружу — удивление. Лицо закрыто крест-накрест руками — отчаяние. Полу­прикрытые ресницами глаза, фигура, плывущая в танце, — радость, счастье.

Девочка мечтает стать балериной. Танец — ее стихия. Отсюда и ритмичность, музыкальность линии. Дети часто изображают та­нец. Фигуры прямые, с раздвинутыми циркулем ногами, стоят, взявшись за руки. Они динамичны относительно самого пространст­ва, динамичны яркие цветовые пятна, но сами танцующие — истуканы.

Оля редко и чрезвычайно деликатно вводит цвет в рисунок. Зато часто на одном и том же листе соседствуют линии карандаш­ные с фломастерными и шариковыми. Черный фломастер, простой карандаш и шариковая ручка — инструменты ансамбля. Иногда кажется, что она рисует чем по­пало и на чем попало. Однако, рассматривая кипы работ, пора­жаешься тому, насколько всё, что она делает, художественно осмыслено. Оказывается, что с помощью этих, на первый взгляд мало сочетающихся, инструмен­тов она создает фактуру. Черная фломастерная линия, не обла­дающая таким богатством ли­нейных градаций, как мягкий простой карандаш, символизи­рует чернь, «плохость», отрицательность изображаемого. Ша­риковой ручкой рисуются фон и второстепенные, не значимые для художника, предметы. Карандашом изображаются люби­мые персонажи. Певучая линия, пластичность и подвижность добродетельных натур.

Все ее сказки в рисунках (ки­пы школьных тетрадей в линей­ку) посвящены одной «теме» — борьбе добра со злом. Графически это выражается так: каран­дашная  линия  постепенно   вы­тесняет фломастерную и в фина­ле, на последних листах исчеза­ет.   Добро   торжествует.   К   ее сказкам не требуется объясни­тельный текст. За каждым пер­сонажем закреплен жест, жест передан линией, линия выразительна за счет разнообразной фактуры, фактура же создается разными уровнями градации карандаша, ручки и фломастера.

Оля с одинаковой свободой изображает как реальный мир, так и вымышленный. Но, что самое главное, источник ее твор­чества — наблюденная, пережитая реальность, а не вымышленный мир. Умение передать одним лишь извивом пряди волос движение всей фигуры — выстраданное. Оля мечтает о длинных волосах, а сама острижена почти что наголо. Потому-то прическа ста­новится одной из главных характеристик персонажа. Она мечтает стать прекрасной балериной и создает сказку, в которой уродли­вая лягушка становится прекрасной. Не превращается в царевну, а преображается, оставаясь сама собой.

Как развивается литературный сюжет этой истории? Лягушка встречается с разными персонажами, и каждый возбуждает в ней зависть и желание иметь то, чего у нее нет. Длинноногая цапля. «Ах, как мне хотелось бы иметь такие ноги!» И вот мы видим лягушку на «цапличьих» ногах. «Нет, не подходит». Длинношеий жираф. «Мне бы такую шею!» Оля примеряет лягушке жирафью шею — нет, она смешна. Мышь с тонким извилистым хвостом. «Ах, наверное, все дело в хвосте! Но с таким хвостом я похожа на ящерицу!» Поразительный штриховой рисунок, где уловлен самый момент перехода одного животного в другое. Двадцать две страницы крушения лягушкиных надежд на красоту и еще две, последние: встреча с плавающими утятами и их мамой-уткой. «А что если мне умыться?» На предыдущих листах лягушка нарисована жирной карандашной линией (черная фломастерная в этой истории не присутствует — лягушка борется не с внешним злом, а сама с собой, со своей изматывающей завистью к тому, чего ей не дано природой): на предпоследнем линия бледнеет, сходя на нет.

Лягушка становится чистой, почти прозрачной. Она вяжет себе пушистый свитер из утячьего пуха, который ей подарила улыб­чивая мама-утка. И вот наша героиня, чистая, умытая, наря­женная в пушистую кофту, наконец чувствует себя счастли­вой.

Эту историю я бы назвала притчей. Путь преображения лягушки — это путь самой Оли. Вместе со своим персонажем она избавлялась от зависти, преображала себя.

***

И вот Оля — школьница. Получает по рисованию тройки и двойки, но рисовать не перестает. Школьные тетради — книги, в них она пишет сказки с иллюстрациями.

Оля одинока. Сказка о сестрах Акюдаг и Карадаг — мечта о подруге, чуткой и понимающей ее переживания.

Оле нельзя загорать, ей не разрешают далеко заплывать, ее во всем контролируют. Только в рисунке она освобождается — и потому так великолепна сцена купания и загорания на горе. Загореть до черноты — недосягаемое счастье.

Олю дразнят — отсюда мотив шутов. От шутов она бежит к подруге. Возвращаясь от нее домой, она опять видит шутов. Они так мучают ее, что она требует их казни. А не то — уйдет из дому навсегда. Мать говорит: «Казню, казню!», но и этим обещанием не может удержать дочь, рвущуюся к душевному, сестринскому контакту.

Оля устала от запретов, одиночества, она не может никому открыться: естественно, Акюдаг и Карадаг клянутся в вечной дружбе. В этих рисунках — ее настоящая, воплощенная жизнь.

***

Оле одиннадцать лет. Летом я встретила ее на заливе, с бабуш­кой. Жара. Все дети купаются. Оле нельзя.

Она по-прежнему бледненькая, худенькая. Я уговорила ба­бушку отпустить Олю к нам в гости. Оля ходила по нашей кварти­ре, полной детских рисунков и скульптур, как по Лувру или Эрми­тажу. Ей захотелось рисовать. Она нарисовала двух жадюг, сидя­щих на груде монет и кричащих: «Это мое! Нет, это мое!»

Через полгода я встретила Олину бабушку. Она сказала, что Оля все рисует, что она (бабушка) понимает — рисунки необычные, но дальше-то что? Кому это все нужно?

— Отдали ее на музыку, может, хоть там будет толк.

— Пусть она приходит ко мне, я буду с ней заниматься.

— Вы уже с ней занимались. И что ей это дало? Придешь за ней, а у нее ничего на листе, у всех уже картины готовы, а у нашей — пустая бумага.

—  Но ведь дома она все время рисовала!

Мое слабое возражение бабушка проигнорировала. Мы расста­лись. Я подумала, что в чем-то бабушка и была права — я ничему не научила Олю. Но мы понимали друг друга. Оле было с нами хо­рошо: когда ей хотелось молчать, никто не принуждал ее к беседе, когда она была расположена к откровениям, мы ее слушали и поддерживали.

Оля не посещала детский сад. У нас она училась общению. В нашем братстве, где все были свободны. Потом она попала в школу, где всё оказалось иначе. «В студии была тепличная атмосфе­ра», — считают Олины родители. А может, Оле, чтобы выжить в этом нетепличном мире обязательного всеобуча, нужна именно тепличная атмосфера? Читая биографии великих людей, мы не­годуем и обливаемся слезами — рос гений, но никто этого не заме­чал, напротив, пытались перекроить его на свой лад. Но вот Оля. Почему бы не пощадить ее (вкупе с посмертно признанными ху­дожниками)?

Нас ничто не учит. Мы бросаемся из крайности в крайность. Или форсируем талант, делая из ребенка невротика, или просто не хотим его замечать. Олин талант не угаснет, это очевидно. В рисо­вании — вся ее жизнь. Плавная, певучая линия организует ее бытие, наполняет его смыслом и расшифровывает то, что глубоко сокрыто.

Яркое дарование — редкость. Особенно когда оно проявля­ется в детстве. Но детям с ярким дарованием у нас так же плохо, как и детдомовским сиротам. Дарование, как правило, обрекает на душевное сиротство. Ребенка, который чувствует, что в нем что-то такое есть, что отличает его от многих, вместо того чтобы это «что-то» естественно развивать, ставят в такие условия, когда он это свое отличие вынужден глубоко таить, скрывать, дабы не выделяться. Борясь со своим собственным даром, почему-то вдруг ставшим помехой, ребенок тратит те силы, которые был бы обязан положить как раз на прямо противоположное — на раз­витие и углубление дарования.

Олю отдали «на музыку». Это хорошо, она музыкальная девочка. Потом ей выберут институт, который «не усугубляет аллергию», а она все равно будет рисовать: институтские стенгазеты, поздравле­ния к празднику, зайчика и кошечку для племянника... Это чеховский вариант. Именно Чехов сказал нам, как душит человека рутина. Но есть и оптимистический вариант: пройдя через тернии, Оля отстоит свое право быть художником.

Выберем второй вариант — он милее нашему сердцу, но не забудем о реальной опасности первого.

увеличить

увеличить

увеличить

0

30

29. Словесные дети

Девятилетняя Лара — дружественный человек и невероятная выдумщица. Воплощению ее грандиозных замыслов лучше не ме­шать советами: Лара этого не любит. Интересно поглядывать на нее, когда она «замышляет». «Уж я вас сейчас удивлю», — напи­сано на ее смуглом лукавом лице. И ей это всегда удается.

Итак, картон покрыт глиной — это, естественно, земля, и теперь Лара заполняет ее утками, по периметру. Сколько уток! Одина­ковые, наскоро состряпанные, хвостами наружу — клювами во­внутрь. С утками покончено, наступает черед лошади. Высоченная лошадь в окружении уток, на лошади — всадник. И это еще не все. В руках у всадника — птица, клювом повернутая к лицу всадни­ка. Громоздкая, тяжеловесная композиция. Совершенно очевидно, что Ларой движет не пластическая идея, а литературный сюжет. Вот он:

— Когда утки собрались в стаю, чтобы улетать в теплые края, браконьеры собрались к озеру, чтобы пострелять птиц. Браконьеры никого не жалеют. Если взрослую птицу ранить, то она еще может выздороветь, а вот маленькие, птенцы, не выживают. Один бра­коньер среди всех был добрый. Он решил спасти уток. Пошел к лесничему и сказал, что злые браконьеры уже ушли на озеро, чтобы убить птиц. Добрый лесничий и добрый браконьер подбе­гают к озеру, а злой браконьер уже прицелился и стрельнул в утку. Тогда добрый браконьер схватил ружье и убил злого. Птичий вожак был ранен. Добрый лесничий сел на лошадь, взял вожака в руки, и все утки слетелись тогда и стали вокруг: они не хотели улетать без вожака. Лесничий с добрым браконьером вылечили вожака... но у меня на это места не хватило. Можно я на второй картонке слеплю, как они его вылечили и как все утки радовались — потому что это ведь дружба хороших с хорошими победила!

Лара — «словесный» человек. Она пишет стихи, много фило­софствует, ее сочинения обязательно содержат в себе нравствен­ный вывод, «моралите».

Главное для нее — слово. Рисунок и лепка — вспомогательные, иллюстративные средства. Маленькой она прекрасно писала гуашью: самоценность цвета не требовала словесного подкрепления. Позже, к шести годам, рисунок вытеснил живопись. В рисунке повествовать значительно проще, а Ларе хотелось именно рассказывать, созда­вать сюжеты. Таким образом произошло вытеснение живописного, графического, а затем и пластического образа словесным.





Яркое, образное слово вобрало в себя все.

Это как раз случай нормального развития. «Изобразительность» вовсе не принесена в жертву «словесности», она помогла Ларе выйти к наиболее органичному для нее способу выражения — образному слову.

Условно я делю детей на «словесных» и «изобразительных». Разница видна особенно отчетливо, когда прибегаешь к изображе­нию предметов, не существующих во плоти.

«Бродит дрема возле дома, бродит сон вдоль окон. И глядят — все ли спят». Как передать это в пластике?

«Словесные» дети склонны к аллегории. Они вылепили «сон и дрему» в виде людей. «Изобразительные» дали множество разно­образных решений. Одна девочка слепила мешок — сон, украсила его блестками и всякой мишурой, провертела отверстия — глаза и яму — рот. Под этим мешком поместила лежащего, распластанного на спине человека. «Ему снится страшный сон», — сказала она, ука­зывая на мешок с зияющими дырами рта и глаз, вокруг покрытыми блестками. Действительно, страшный сон! Другая девочка облепила глину цветной материей, сверху водрузила маленькую синтетическую елочку, на елочку — цветные пластилиновые шарики, еще что-то и еще что-то. Это новогодний сон. Елка на сне — это дрема. Дрема переходит в сон. Один из мальчиков слепил высокий постамент, установил на нем что-то вроде лошадиного крупа вниз головой, вверх гривой — сон нападает на людей, а под сном притаилось некое существо, отдаленно похожее на мышь, — это дрема. «Изобразительные» дети пытались придать материальную форму нематериальным понятиям, избегая аллегорий. Никому из них не пришло в голову вылепить дом, вокруг которого ходят сон и дрема. «Словесные» неукоснительно лепили дом или стену с ок­ном (раз это было в тексте), «изобразительные» пренебрегли этой подробностью.

«Словесные» дети отреагировали на повествовательность, «изо­бразительные» — на образность.

Сказка — наш главный помощник в работе. Причем не любая, а именно та, чья образная система побуждает решать формальные задачи.

Я рассказала об этом в своей книжке «Освободите слона». В частности, там есть глава «Как вылепить отфыркивание». Один мальчик вылепил рыб в рельефе и задумался над тем, как показать, что они пускают в воду пузыри, как изобразить «отфыркивание». Там же рассказывалось и о Человеке-Туче — сказку с персонажем, сочетавшим в себе «тучность» с «человечностью», придумал мой муж. Как передать «тучность» и «человечность» в одном образе? Еще муж выдумал Турнапекса, человечка-сучка. Турнапекс падал с высо­ты, зацепился за ветку и раскололся пополам, на Турну и Пекса. Кто при этом стал из них полным человеком, а кто — полным сучком? Звукопись слова, его образность вызывают бурное фантази­рование. Нужно найти форму, отвечающую и семантике, и звуча­нию слова.

Сказка погружает нас в волшебное пространство, где все может быть.

Чаще всего я выдумываю сказки на ходу. Например, про то, как нашего туриста пригласили есть макароны-спагетти, а мака­роны эти были длиной как от нашего класса до магазина Гастро­ном. Стал наш турист наматывать их на вилку, наматывал-нама­тывал-наматывал-наматывал, в конце концов он сам в этих мака­ронах так замотался, что его и видно не стало. Что делать? Вызва­ли родственников из Москвы. Родственники как принялись его объедать, ели-ели, пока он наконец не показался. То-то было радости! И они сыты, и родственник жив...

Эта история сочинилась потому, что дети никак не могли ска­тать «колбаску». Но налепить столько макарон, чтобы в них «за­путаться», — дело другое. Слушая сказку, они принялись скаты­вать макароны.

В действительности история эта была такой же длинной, как макароны-спагетти, так что к концу ее у детей уже было столько макарон, что в них вполне можно было «запутаться».

Мальчик, не подумав, вылепил фею синей. А поскольку мы находимся в том мире, где все может быть, ребенок легко находит оправдание своей оплошности.

— Заяц заболел, его закутали в одеялко, — девочка показывает пластилиновый брикет с двумя отростками-ушками. Она не может вытянуть лапы, они отрываются маленькими лепешками. Надоело возиться с непокладистым зайцем — вот и объяснение. Но тут я вижу, что девочке нужно преодолеть этот барьер. И я играю во врача, вылечивающего руками девочки сначала одну лапу, потом другую, и даже хвост шариком мы в конце концов вылепили. Заяц выздоровел, но пока еще не видит, и есть ему нечем — появля­ются зеленые глаза и пятно рта. Теперь заяц вполне живой, но после болезни его надо изрядно питать. Девочка лепит морковку и капусту: деваться некуда — зайцу нужны витамины.

Но я не всегда лечу зайцев. Только когда вижу, что за объясне­нием, хоть и остроумным, кроется неумение или страх перед материалом.

увеличить

увеличить

увеличить

0

31

Рита, хорошо, что всю выкладываешь!  :flag: Что касается Фридл. Мне кажется, что она очень помогла этим детям. Вернее даже их душам. Она помогла сохранить свет, любовь, веру, надежду. Думаю, не зря она пришла в этот мир. Она стала проводником для этих детей в другой мир. Проводником незапятнаных душ. И я верю, что это избавление от страха через творчество, помогло им воплотится в добрых, прекрасный людей. Великое дело она сделала. Освободила кристалы. И сейчас ее наследие доходит до нас. Она и сейчас с нами. Помогает освободить наши души. Помогает не исковеркать души наших детей. Помогает освобождать кристалы. И потом. ОНА НАША ПАМЯТЬ. Нельзя забывать. Что бы не вступить опять. И потом. Она ясно показала эту трагедию. Яснее  чем, все хроники, фильмы. Потому что она БЫЛА И ОСТАЛАСЬ там. Ей не надо было все переписывать у угоду пишушим историю. Она сама история.

+1

32

Terra cota
Ирочка, ты приехала?  :flag:

0

33

Пожайлуста дайте продолжение книги.  :'(
Сильно понравилась.

0

34

Н@стя написал(а):

Пожайлуста дайте продолжение книги.   
Сильно понравилась.

Хорошо, выложу еще.
Спасибо, что напомнили, а то закрутившись, забыла о книге.

0

35

Огромное спасибо!  :love:

0

36

30. Авдий и Гордей против бюрократов

Ребенок мнет в руках глину, пальцы выдавливают вмятину. Что это? Ухо. Чье? Зайца. Значит, будет заяц. Но вылепить зайца он не может, снова сминает пластилин. А это что? Хвост. Чей? Лисы. Значит, слепим лису. Но неожиданно у лисы отрастает много лап — пусть тогда не лиса, а медуза. И т. д. и т. п.

Для трехлетних детей это нормально. Но когда такое проис­ходит с пяти-шестилетними — это тревожный сигнал. Значит, у них или рассеянное внимание, или нарушение координации движе­ния, или повышенная тревожность — чаще всего все в комплек­се. В данном случае «метонимическая» лепка, не приводящая к законченной работе, к результату, — свидетельство невроза. И моя задача — на каком-то этапе (опять-таки очень важно когда) прервать цепь бессмысленной работы, помочь ребенку получить хоть крошечный, но результат. Пусть это будет пресловутая змея или гриб, но чтобы простейшие предметы узнавались.

Наличие одного такого ребенка в группе вынуждает иногда на долгий срок изменить систему занятий. Чтобы остальные де­ти от этого не пострадали, приходится конкретные задания обле­кать в игровую форму. Мне больше по духу импровизированные уроки, возбуждающие воображение и фантазию, но что поделать? Перевозбужденному ребенку с рассеянным вниманием нужны не фантазия (фантазий у него предостаточно), а моя помощь в организации согласованной деятельности. Он должен научиться продумывать последовательность этапов работы, ее план. В прин­ципе это всем полезно, но важно, чтобы это было не только по­лезно, но и увлекательно. Приходится изощряться.

Как-то к нам в студию пришли два брата-близнеца с вы­чурными именами: Авдий и Гордей. Мальчики с выраженной умственной отсталостью и птозом — болезнью глаз. Курчавые, большеротые, бледные, смотрят из-под опущенных век.

Им повезло — завклубом записала их по анкетам, не глядя. Зато когда увидела, заявила:

— Отчислить. Я бы не потерпела, чтобы в одном классе с моей дочерью учились такие дурачки. К тому же все преподаватели недовольны.

Возражаю столь же решительно:

— В один класс с вашей дочерью при всем желании они попасть не смогут. Пусть занимаются. Им это необходимо.

Тогда завклубом держала меня за авторитет — и согласи­лась.

Все сказанное про рассеянное внимание, отсутствие коорди­нации и прочее «имело место быть». Но меня беспокоило иное: как примут их дети? Как помочь Гордею и Авдию, не ущемляя интересов других?

Дети отреагировали на «странных» братьев нормально. А Ма­шенька даже подружилась с Гордеем и Авдием. Когда Маши не оказывалось на занятиях, братья плакали от огорчения. К счастью, Машу водили достаточно регулярно.

Как они радовались, когда у них что-то получалось. Гого­тали громко, вопили, но, стоило Машеньке строго посмотреть на братьев, моментально стихали, брались за работу.

Именно работу, поскольку для таких детей это не игра, а трудоемкая деятельность. Они работают во имя игры, но ни в коем случае не играючи.

Не все шло гладко. Бывали и истерики — когда что-то дол­го делалось и случайно ломалось или когда у одного брата вы­ходило, а у другого нет.

Много и продуктивно поработал с ними педагог по разви­вающим играм Рустам. И он тоже отметил огромные сдвиги братцев.

С музыкой дело обстояло иначе. Ни о каком пении и речи быть не могло: пока группа пела, мальчики ползали по полу. Впол­не довольные, они возились под столом, изредка оглашая класс воплями. Дети же, не обращая внимания на братцев, распевали сочиненную вместе с Борисом Никитичем песню о кошке под дождем. Потом приходил черед мультфильмов. Присмиревшие братья смотрели на экран, слушали затаив дыхание, как Борис Никитич читает текст за всех персонажей.

— Самое счастливое время в их жизни, — сказал Борис Ни­китич, глядя вслед детям, уходящим с урока. — Представляешь, что им предстоит! Да еще с этими дурацкими именами! Я бы их переназвал.

Навсегда мне запомнится тот день, когда оба брата слепили нас­тоящих птиц с крыльями из фольги!

— Нет, правда, они сами это сделали? — не верила их мать.

  "Да, мы сами,сами!" 

— братья прыгали в восторге.

Маша подтвердила кивком: да, они сами. Братья со всех ног бросились к Маше с поцелуями.

"Какие нежности"

    — вздохнула Маша и отерла щеки.

Но   главный   методист   из   какого-то   методического   центра затребовал методику с поурочными планами! Иначе он не может допустить нас до работы. Методика еще куда ни шло, но поурочные планы! Какой был план урока, на котором Гордей и Авдий вылепили птиц с крыльями из фольги?

Может быть, так сформулировать: «Птицы. С применением декоративного материала». Или: «Лепка птиц по сказке Андерсена «Гадкий уте­нок». Или: «Пернатые. Изготовление каркасов из проволоки».

Все это тоже было, но главное было в том, что умственно отсталые дети, с больными глаза­ми, вылепили птиц, похожих на птиц, да еще с серебряными крыльями! Это в какую графу за­нести? Именно из-за отсутствия графы (после всех наших трудов!) братьев исключили из сту­дии.

А я не представила методисту поурочных планов. Значит, меня нельзя допускать до работы. Бедный Борис Никитич ездил к чиновнику, тот пригрозил, что доберется до меня.

— Да напиши ты ему: «Слон. Собака. Кошка». Где твое чувство юмора?!

— На некоторые предметы мое чувство юмора не распрост­раняется.

— Только не вздумай уходить, — сказал Борис Никитич. — Я тебе уже корону купил, на Новый год. Будешь у нас Забавой, царской дочерью. (Мы собирались ставить для детей на Новый год спектакль «Летучий корабль».) Там твоя излюбленная темати­ка. Будешь петь: «Свободу, свободу, мне дайте свободу, я птицею вдаль улечу!»

Спектакль удался, и я «птицею улетела вдаль». Но об этом — в конце книги. Финалу место в финале.

0

37

31. Кустарь=одиночка

Я — кустарь-одиночка. Так считает райфинотдел. По этой графе с меня взимают налоги.

Что же за ценности произвожу я в уединении ремесленного труда? Разумеется, материальные, как и положено кустарям.

По Далю, «кустарничество» — «дело мелочного, одинокого ткача». Что же мы, мелочные люди, ткем? Плохой и дешевый то­вар. В словаре Даля «кустарное изделие — самый плохой и дешевый товар, с виду похожий на фабричный и потому сбиваю­щий цену».

Видимо, поэтому упразднили первую в нашей стране студию эс­тетического воспитания, что была основана при школе искусств г. Химки Б. И. Будницким, — мы своей продукцией сбивали цену массовой, фабричной. Другого повода для уничтожения студии не было.

Мне повезло: я начинала там, в прекрасном коллективе одер­жимых. Двести детей от четырех до семи лет строили, лепили, ри­совали, играли, пели. Но главное, конечно, не в том, что они здесь делали, а в духе творчества, свободы, вдохновения, который царил на занятиях.

Дух — это не продукция. Вдохновение руками не пощупаешь, а свободу на бухгалтерских счетах не обсчитаешь. На что нам эти эфемерности!

Кустарю, кроме сырья, ничего не нужно. Следуя этой анало­гии, педагогу, кроме детей, тоже ничего не нужно.

Вывод: поскольку я осталась педагогом, поскольку при мне Остались дети, постольку нам было необходимо помещение.

Оно нашлось. И энтузиастка тоже нашлась. Организовывалась новая студия, с новыми педагогами. Осталось — утвердить мето­дики. Без утвержденных в инстанциях методических пособий — по любому предмету — работать нельзя. Мысль о том, что методи­ка создается в процессе работы, недопустима. Сначала — план, затем — реализация. Наоборот не бывает.

Хорошо, кустари-одиночки сочинили методики. Не утвержда­ют. Идеи не те? Да нет же — всем очень некогда. У всех — работа. У всех — срочная. А у нас — не срочная. Дети ждут? По­дождут.

Новоиспеченная завклубом пьет валерьянку перед тем, как войти с «методиками» в присут­ственное место. Три раза ездила безрезультатно. На четвертый позвала меня в помощь: «Потряси их там своими публикациями, особенно в «Известиях».

К счастью, этого не приш­лось делать.

Мы долго пробивались на прием к чиновнику. Когда нако­нец вошли в кабинет, то я уви­дела замученного человека с вос­паленными глазами. Он обре­ченно подписывал очередную бумагу. С какой тоской он по­смотрел на меня, пришедшую с пачкой методических пособий!

— Хотите, — говорю ему, — вместо бумаг я вам сюда детей приведу, сотню малышей, и мы все наглядно вам покажем, как лепим, что лепим, для чего лепим?

И человек улыбнулся. Это было так неожиданно, что я вы­ронила бумаги на пол. Он их собрал, положил на стол, и мы втроем вышли из кабинета, дохнуть, как он выразился, воз­духу.

Оказывается, этот бюрократ и не бюрократ вовсе. Оказывает­ся, он сюда пришел, чтобы хоть как-то эту рутину порушить, убедить бюрократов в нужности дела. Ничего не выходит! Для детской картинной галереи нет места во всей Москве, объединить разрозненные НИИ, занимающиеся дошкольным воспитанием, в единый методический центр — Институт детства тоже не вы­ходит, для молодых педагогов не пробить клуба, где бы они мог­ли хоть познакомиться друг с другом. Показал нам «бюрократ» списки потрясающих учителей, которые бы горы свернули, а сидят по жэковским подвалам, покуда их оттуда не выкинут за не­надобностью.

Наш «бюрократ» много лет занимался с «отпетой шпаной» ри­сованием. Где бы он с ними ни обосновался — отовсюду гна­ли. Тогда ему и пришло в голову — занять пост, начать действовать сверху.

— Получается?

— Да ничего не получается! Каждый за свое место дер­жится, на детей им плевать!

С этими словами бюрократ-не-бюрократ нашлепал печатей на каждый лист нашей методички.

Завклубом была на вершине счастья. Сулила нам, педагогам, сущий рай: каждому отдельный класс — любых детей, не толь­ко из ведомственных домов, рас­писание — удобное для каждого и полную свободу творчества.

Прошло пять лет. Завклубовская дочка подросла. Чужие де­ти перестали интересовать. Шу­мят, пачкают мебель. Родите­ли — того хуже. Рвутся прово­дить детей до класса, а сами — в грязной обуви. Потом мой за ними!

Всё повторяется.

Сказать бы в рупор, на всю страну: «Взрослые! Те, у кого от детей болит голова! Не занимай­тесь устройством детского счастья! Сыщите другое поп­рище!»

Установлено: у людей, не соответствующих занимаемой долж­ности, быстро развиваются психосоматические заболевания. Они делаются вспыльчивыми, непоследовательными, раздражитель­ными.

Лучше обходить их кабинет стороной.  Не попадаться им на глаза.   Не  обращать  внимания...   Стать  выше   этого...   Знать  бы только  чего   —   «этого»!   Думать  о  главном   —   мелочном  труде своем.    Пропускать    все    мимо    ушей.    Делать    свое,    невзирая на...

Захочешь — приспособишься. А если не захочешь?!

увеличить

увеличить

0

38

32. Пропало вдохновение

Заболела Лара. Та самая, которая рассказывала историю про лесничего и браконьеров. Болеть одной скучно, а мама Лары занята невеселыми бракоразводными делами. Лара как-то разом посерьезнела, сделалась рассудительной. На смуглом лице — ка­рие глазищи, утратившие привычный радостный блеск. Лара — ухоженная, в ушах золотые сережки, одета в импортное — смот­рит мимо меня в стенку, навинчивает локон на палец.

— А как вы думаете, вдохновение может пропасть?

— Пропало?

Лара наклоняет голову.

— И давно?

— С того момента, когда мы ехали с тетей Лидой в автобусе. Знаете тетю Лиду, из Театра Ермоловой? Мы ехали со спектакля, артисты, тетя Лида, мама и я. Звезды были на небе, и так было грустно, сразу в голове стали стихи, я боялась их забыть и ска­зала тете Лиде, а она записала.

— А ты их помнишь?

— Помню. Прочесть? — Лара встряхивает головой, откаш­ливается, как настоящая актриса. — Ну значит, так:

В синем небе синеватом

Млекло светилась звезда.

И около черного леса

Шли мы с тобою тогда.

Кроткий шажок и походка,

Облик на фоне звезды,

Ты говорила тогда мне:

Жди меня, жди меня, жди!

Мы подходили к вокзалу,

Млекло светилась звезда,

И на прощанье сказала:

Милый, люблю я тебя!

Ты уезжала с вокзала,

Млекло светилась звезда,

И на прощанье сказала:

Милый, люблю я тебя!

Мы не встречались с тобою,

Ты не вернулась тогда,

Но облик звезды запоздалой

Так не ушел никогда.

— Это я летом сочинила, за секунду буквально. А теперь хо­чется написать, и не выходит. Потому что пропало вдохновение. А как вы думаете, лучше жить с целью или без цели?

Рассказываю Ларе про разные пути — путь созерцания и путь действия, преобразования. Лара слушает внимательно, отбирая, что ей подходит, а что — нет.

— А я могла бы созерцать, как японцы или древние китай­цы?

— Да. У тебя богатое воображение, ты чувствительная, чут­кая. Вот увидела звезду и написала стихи.

— Вы меня утешаете или правда так думаете?

— Правда так думаю. Хочешь, я тебе нарисую куклу, ты вы­режешь и выдумаешь разные одежды?

— Видите, какая у нас перестановка! (Мы переселяемся из кухни в комнату — подбираемся к больной теме.) Хорошо, что он ушел, — говорит Лара. — Ни капельки не жалко. И не грустно.

— Погрустить иногда не вредно, — говорю, — но вырезать желательно поаккуратнее.

— А я аккуратно!

—  Вот и хорошо.

Лара вырезала куклу и теперь рисует для нее платье.

А я думаю о стихотворении: атрибутика из мелодрам. Лара смотрит по телевизору взрослые фильмы, слушает разговоры мамы с подругами о превратностях любви. Но чувство пере­дано с детской неподдельностью — горькое чувство утраты и верное знание: утраченная любовь не проходит бесследно. «Облик звезды запоздалой так не ушел никогда».

Высший судья — в образе звезды — всё видит. Звезда — сви­детель утраченного рая.

— А вы когда-нибудь писали стихи? — Лара рисует юбку кукле.

— Даже целых два стихотворения. Одно — в три года, второе — в пять.

— А потом вдохновение кончилось?

— Нет, просто переселилось.

— На лепку? Или на детей?

— На всё. Знаешь, как сделать рыбные котлеты? Надо очистить рыбу от костей, от кожи и чешуи, перемолоть вместе с луком и хлебом, размоченным в молоке, прибавить взбитое яйцо, соль.

— И жарить?

— Да, но предварительно в фарш надо добавить ложку ду­ши. Так и во всё: в детей, в картины, в стихи, в разговоры — ложку души, и не ошибешься.

"А в юбке на ваш взгляд есть ложка души?"
Лара демонстрирует мне куклу в красной юбке в складочку, на ремешке.

—  В этой — есть.

— Тогда вы живете без цели, — заключает Лара, — раз вам все равно, на что тратить вдохновение. А великий скульптор, напри­мер, всю жизнь лепит такую большую скульптуру, чтобы прямо ресничка к ресничке, все точно, он хочет оставить это людям, чтобы стояло навеки и чтобы его все помнили, все, кто потом бу­дут жить.

— А если будет землетрясение и скульптура рухнет? Значит, тогда он зря жил и зря лепил на века, надежно, как ты говоришь, ресничка к ресничке.

— Нет, она не рухнет.

— Почему ты так уверена? Вот, например, сгорела Александ­рийская библиотека, и тысячи произведений великих античных поэтов погибли. Мы знаем о некоторых по уцелевшим отрывкам. А о существовании многих вообще ничего не знаем. А вдруг они-то и были самыми великими?

Я не случайно озадачила Лару. Лара учится в спецшколе, сре­ди элитарных детей, где господствует престижность. Лара ры­дает из-за четверок, рвется в отличницы, в ней развиваются непо­мерные амбиции. Она мечтает о славе. А я ей упорно твержу: слава — дым. Ради нее не стоит уродоваться.

— А зачем тогда люди пишут книги и рисуют картины, если все это может погибнуть? — Лара вырезала пиджак, и теперь кукла одета роскошно — прямой пиджак с отворотами и юбка в складку.

— Потому что им нравится испытывать вдохновение. Они не могут без этого.

— Тогда я буду детским врачом, а стихи буду писать когда сами получатся. И еще у меня будет много детей.

"А характер у человека может измениться?"

—  Вот это другой разговор.

— Серьезный? — Лара строго смотрит прямо мне в глаза. Она не любит манеру взрослых снисходительно обращать серьезное в шутку.

— Не такой уж, — признаюсь честно. — Особенно про «много детей». В наше время трудно воспитать много детей.

Лара знает: мне скоро на работу, а ей не хочется, чтобы я уходила, и она удерживает меня вопросами.

— Может.

— Если тренировать волю?

—  Как ты собираешься тренировать волю?

—  Например, когда хочется есть — не есть, хочется пить — не пить.

— Попробуй. Если выйдет что-нибудь путное — позвони, мо­жет, и я рискну.

— А в какое время можно звонить?

— В любое. Особенно когда не захочешь звонить — вот еще одно упражнение для тренировки воли.

Лара закрывает за мной дверь. Жаль оставлять ее, да ничего не поделаешь.

Теперь она будет ждать маму, прислушиваться к звукам лиф­та. Помню, как я ждала отца, стоя у окна в комнате общежития. Он все не шел и не шел. В каждом чудился отец, я замирала, но это был не он, и снова не он... В общежитии было полно народу, но я боялась выйти из комнаты — вдруг папа пройдет, а я его не увижу — и мечтала, чтобы кто-нибудь заглянул ко мне, сказал бы «Эй, ты, выше нос!» или что-нибудь в таком роде. Или, предел меч­таний, посидел бы со мной, поразглядывал мои любимые открыт­ки. Но никто не приходил, и я все ждала у окна. Мне было десять лет, как сейчас Ларе. Я помню, как тревожно в лиловые сумерки смот­реть с пятого этажа в заснеженный город, где столько людей, и среди их множества нет одного-единственного человека, кото­рого ждешь...

0

39

33. Мы с Марой

«Мы с Марой» — формула детства. О наших с Марой приклю­чениях — мои повести «Рыжий муравей» и «Золотце» (М.: Сов. писатель, 1978 и 1982).

Мара — мой первый авторитет. Щуплая прыщавая двоечни­ца, к тому же старше меня на пять лет, она была окружена орео­лом высшей справедливости. Именно она держала меня в постоян­ном поисковом режиме. Ее грубость, вредность, плутовство не шли в сравнение с ее главным качеством — отчаянной сме­лостью. Я же с малолетства была трусовата и без Мары на отчаян­ные предприятия не шла.

Дружба детей бескорыстна. Она основана на магнетическом притяжении. Факторы образованности, различия социальных сред и прочее для детской дружбы не имеют ни малейшего зна­чения.

Сколько слез пролили мы с ней, когда наши предприятия терпели фиаско! Бездомных собак тетя Сима, Марина мать, и на порог не пускала. Никакие слезы не помогали. А вот цыплятам, что мы купили в зоомагазине, не воспротивилась. «Вырастим и съедим», — заявила тетя Сима.

Поняв, какая угроза нависла над нашими питомцами, мы собрали их в корзину и поехали за город, на электричке. Там, не помню, на какой уж станции, но точно помню, что на пустыре, мы и выпустили на волю наших облезших птенчиков. На обрат­ном пути мы спохватились, что ведь и за городом сыщутся лю­бители курятины. Переполненные горем, мы затемно вернулись домой, где нас ожидало возмездие. Мару побили, а меня просто наказали запретом дружить с «девочкой не моего возраста». Од­нако в условиях коммунальной квартиры разлучить нас с Марой бы­ло невозможно.

Разумеется, меня, опекаемую немкой-воспитательницей, играю­щую с учительницей английского в лото на четырех языках, посе­щающую уроки ваяния и зодчества, могла воспитать только отчаян­ная Мара. С ней мне открывалась непридуманная жизнь, Мара «проводила меня через разное», а мне приходилось самой делать нравственные выводы из наших вовсе не всегда красивых пос­тупков.

Своими выводами я с ней не делилась — она бы подняла ме­ня на смех. Мара не страдала рефлексией, как напичканные «куль­турой» дети. Так что действовали мы сообща, а переживала я последствия деяний наедине со своей совестью.

Моя недетская образованность вызывала насмешки всей Ма­риной семьи. И особо — ее главы, тети Симы.

Частенько я напрашивалась к ним обедать. Перед обедом тетя Сима разыгрывала представление. Ставила меня на стул и требовала низким грудным голосом:

— А теперь, майне пуппен, прочти нам стихотворение.

И   не   успевала   я   рта   раскрыть,   чтобы   произнести:   «Майне пуппен ист кляйн, майне пуппен ист шён»(« Моя кукла — маленькая, моя кукла — красивая» (нем.)), как мама Мары зака­тывалась от смеха. Две старшие сестры Мары и тетя Тоня, тети-Симина сестра из Саратова, вторили ей.

Но сколько бы надо мной ни смеялись, я дочитывала стихот­ворение до конца, защищая честь Луизы Вольдемаровны. Это она обучала меня немецким стихам.

После «коронного номера» все чинно обедали. Еда была вкус­ной, особенно маринованные овощи, которые именовались пику­лями.

Муж тети Симы погиб на войне. Наверное, потому счита­лось зазорным обучать немецкому. Потому так и смеялись над «Майне пуппен», что в те годы немецкая речь, особенно в семьях, где были погибшие, сделалась противной слуху. Ее хотелось осмеять, унизить.

К тому же тетя Сима считала вздором и блажью моих родите­лей «все это интеллигентское воспитание». «В доме хоть шаром покати, ни еды, ни одежды, заморят ребенка».

Кроме нас на этаже жило пять больших семей. Азербайд­жанцы, русские, армяне, евреи, украинцы, грузины — разветв­ленную сеть соседских отношений не смог бы распутать даже опыт­ный резидент**. Мара ориентировалась в них прекрасно.

«Шпионила» Мара на нашей огромной кухне. Выведывая оче­редные новости, она не забывала заглядывать в кастрюли. Мара сообщала мне, у кого намечается «вкусненькое», и мы с ней, под предлогом телевизора, наведывались к соседям на ужин. В осо­бенной чести тогда были сосиски. И если тетя Надя с дядей Сеней их варили (а они все делали сообща, толкались вдвоем на кухне, к неудовольствию соседей), то мы с Марой являлись к ним в гости вовремя. Сосиски еще не успевали остыть.

Я уже говорила — укоры совести жгли меня после, в оди­ночестве. И как-то я с ним справлялась. Зато без Мары не одолеть бы мне ни одну из тех преград, что расставляет судьба.

** Как долго издаются книги! Пока рукопись дошла до типографии, в мире многое изменилось. И не все к лучшему. В моем доме детства больше нет армян. Им едва удалось уцелеть при погромах. Соседку с первого этажа ударили утюгом, со второго этажа — кипятком обварили, а наши соседи с третьего спаслись бегст­вом. Погромщики — это тоже наши дети. Дети, которым никто никогда не расска­зывал ни дома, ни в школе о геноциде и антисемитизме, никто никогда не показы­вал документальные фильмы ужасов о жертвах газовых камер и турецкой резни. В четырех штатах Америки программа «Геноцид и еврейская катастрофа» обяза­тельна для школьников. Дети, понимающие, сколько горя принесли миру геноцид и антисемитизм, не вырастут расистами. Наша школьная программа эти понятия даже обзорно не включает. При неразвитом воображении убивать и громить легко.

увеличить

0

40

34. Ежевика в Набрани

Дачное место, неподалеку от Баку, называлось Набрань. Говорят, теперь там много туристов, дачников. В мои детские годы Набрань не была обжита. Дикий лес, рощи грецких орехов, оливковых деревьев, река в лесу, море с хрустящим под ступнями берегом — всевозможные ракушки, мелкая галька, песок.

Набрань — рай на земле. Мы с Марой вкушали его плоды как в прямом, так и в переносном смысле.

Утром, не успев продрать глаза, мы убегали за калитку. Бесстрашные амазонки, мы рыскали по лесу в надежде найти что-то. Но что?

«Давай обрыскаем под батареей», — как-то предложила дочь. На вопрос, что она намеревается там найти, дочь ответила неопределенно.

Она не знала, и мы с Марой не знали тоже.

Первая находка — грибы. Прежде грибы мы видели только сушеные, их присылала тетя из Саратова. А тут — живые, и росли они на стволе поваленного карагача. Их было подозрительно много, и Мара сказала: «Поганьё!»

Оказалось — настоящие опенки. Съедобные. И мы их нашли! Два дня ели, угощали всех соседей. Насладились полезной находкой, что дальше?

Решили изменить маршрут поисков, двинулись за огороды, в поле. Верблюжьи колючки зигзагами торчали из растрескавшейся глинистой почвы. На этом поле ничего не найти.

Но что это? Колючий кустарник с выгоревшими бесцветными листьями усеян черными и фиолетовыми ягодами.

— Это отрава, не прикасайся! — предупредила Мара.

Сколько же этой отравы, и какая она красивая!

Тайком от Мары я сорвала две ягоды, спрятала в карман. Вдруг Мара ошиблась — назвала же она съедобные грибы поганьем.

И точно. Хозяйка сказала, что это ежевика. Прекрасная ягода.

Мы с Марой паслись за огородами, я собирала — мне запретили есть с куста, а Мара набивала полный рот, глотала ежевику не разжевывая, и ничего с ее животом не делалось. Это было неиссякаемое поле, скатерть-самобранка, разве что варенья оно не варило. Варенье наварила бабушка из собранных ягод.

На следующий год, как только прибыли в Набрань, мы с Марой бросились на наше поле.

Оно было перепахано, в комковатой земле росли зеленые листья. Ни верблюжьих колючек, ни кустика ежевики.

Запаханные наши с Марой угодья — первое острое чувство утраты. Мара выдернула из земли листья вместе с чем-то бурым.

— Свекла, гадость какая, — хоть бы морковку посадили.

Но мне не хотелось морковку, а реквием по ежевичному полю я исполнила тотчас, вернувшись на дачу. Это был рисунок чернилами, я его не помню, но помню, с каким остервенением (другого слова не подберешь) я рисовала. Перо продирало бумагу.

Рисунок Мара сдала учительнице по рисованию. Им задали тему «Лето». Рисовать Мара не любила.

«Сойдет и твоя мазня», — сказала она.

И поплатилась за подлог. Ее выбрали художником в стенгазету.

— Я просила тебя стараться, просила? — кричала она на меня.

Больше моих рисунков она не сдавала. Из художников ее уволили быстро. Да и я не стала художником.

0


Вы здесь » Мама в сети - форум для креативных мам » Литература по развитию » ЕЛЕНА МАКАРОВА. "В начале было детство." Книга, 72 главы.